Надежда Тэффи была большой любительницей кошек

«Анекдоты смешны, когда их рассказывают. А когда их переживают, это трагедия» (Надежда Тэффи)

Русская писательница Серебряного века, поэтесса и переводчица Надежда Александровна Лохвицкая, она же Тэффи, (1872- 1952)  была увенчана при жизни титулом «королевы русского смеха» и популярна у читателей главным образом в этом качестве.

В честь этой очаровательной женщины назвали духи и конфеты, а среди поклонников её творчества были выдающиеся политические деятели — Григорий Распутин, Владимир Ленин и даже император Николай Второй. Так, однажды у него спросили, кого из русских писателей он хотел бы видеть в юбилейном сборнике в честь 300-летия царствования дома Романовых, на что государь воскликнул: «Одну Тэффи!»

Тэффи в своем творчестве уделяла много внимания образам животных, особенно кошкам, которым она даже посвящала стихотворения, и писала о них рассказы.

Зачастую кошки сравниваются ею с человеком, чаще всего с женщиной. При описании этих животных особое место уделяется деталям: Тэффи подробно рисует внешний вид и даже характер своих «героинь.»

Тэффи часто иронизировала над человеческой натурой, ее физическим началом, приближенным к животному. Но, следует отметить, что писательница использовала образы кошек не только для создания комического (комизм ситуации, схожесть с внешностью человека), но и лирически-трагического (например, тема одиночества), что становится особенно заметным при знакомстве читателя с эмигрантским творчеством писателя.

Не только на бумаге, но и в жизни Тэффи была добрым и приятным человеком. Вот как о ней вспоминала Ирина Одоевцева:

«Тэффи, что так редко встречается среди юмористов, была и в жизни полна юмора и веселья. «Дать человеку возможность посмеяться, — объясняла она, — не менее важно, чем подать нищему милостыню. Или кусок хлеба. Посмеёшься – и голод так не мучает…» Без смеха ни одна наша встреча с ней не обходилась, даже в самые тёмные дни. Завидя её издали, я уже начинала улыбаться – с ней всегда и всюду было приятно и весело.»

В 13 лет Надежда Лохвицкая поехала к Льву Николаевичу Толстому, чтобы упросить его не убивать Андрея Болконского. К несчастью, при встрече с великим писателем, романтическая девушка так растерялась, что так и не смогла озвучить свою просьбу. 

Кошки всю жизнь были не просто предметом вдохновения и обожания для Надежды, она даже людей судила по тому, как они относились к этим таинственным и грациозным животным.

Об этой любви писала Ирина Одоевцева («На берегах Сены»):

…- Я просто не понимаю, — как можно не любить кошек, — продолжает Тэффи. Для меня человек, не любящий кошек, всегда подозрителен, с изъяном, наверное. Неполноценный. Вот даже Вера Николаевна Бунина — на что, уж, кажется она добра и мила, а что она не переносит кошек, боится их, как стена между ней и мной. Близости, дружбы настоящей между нами быть не может. Всегда чувствую ее отчужденность. Симпатизирую ей сдержанно, признаю все ее бесспорные качества. Но кошек ей простить не могу. Люди для меня делятся на тех, кто любит кошек и кто их не любит. Человек, не любящий кошек, никогда не станет моим другом. И наоборот, если он кошек любит, я ему много за это прощая и закрываю глаза на его недостатки. Вот, например, Ходасевич. Он любил кошек и даже написал стихи о своем коте Муре…

— А вы, Надежда Александровна, — спрашиваю я, — вы тоже писали стихи о кошках?

— А еще бы! И очень много. У меня кошачьих стихов набралось бы на целый том. Но они слишком интимны, чтобы их обнародовать, придавать гласности. Хотите, прочту какое-нибудь из них?

Я, конечно, хочу. И она начинает:

— У меня целый кошачий эпос, — объясняет она. — «Тигрокот» и «белолапка» его главные герои. Они кошачьи Тристан и Изольда или Ромео и Джульетта. Но и других вымышленных кошек и котов у меня много. Они меня постоянно навещают. В особенности когда я больна. Такие добрые, чуткие — сейчас же тут как тут. Развлекают и утешают меня. Это я о них:

Все коты пришли гулять
На зеленую кровать,
И пошли домой потом
Кошка с кошкой, кот с котом.
Вас, наверное, удивляет «на зеленую кровать» — будто на зеленый луг. А это просто оттого, что у меня зеленое покрывало на кровати.

Она так улыбается и так смотрит вдаль, будто действительно видит перед собой процессию котов и кошек, шествующих попарно.

— Они удивительно умные, — продолжает она оживленно. — Я как-то сочинила о них целую поэму. И, представьте себе, они сразу же стали исполнять ее хором, на разные голоса. И что уже совершенно невероятно, прибавлять к ней разные самими ими сочиненные строфы, особенно когда у меня жар. Я просто диву даюсь. Куда мне! Гораздо лучше меня. Да, пожалуй, и всех наших поэтов…

Тэффи поправляет съехавший на сторону берет, проводит пуховкой по раскрасневшемуся от волнения и вдохновения лицу и начинает читать с нескрываемым удовольствием:

Тридцать три и два кота
И четыре кошки…
Поэма очень длинная. Я запомнила из нее только эти две строчки. А жаль — в ней было много остроумных находок и прелести.

Как постоянный автор журналов «Сатирикон» и «Новый Сатирикон» (Тэффи печаталась в них с первого номера, вышедшего в апреле 1908, до запрещения этого издания в августе 1918) и как автор двухтомного собрания юмористических рассказов (1910), за которым последовало еще несколько сборников («Карусель», «Дым без огня», оба 1914, «Неживой зверь», 1916), Тэффи снискала репутацию писателя остроумного, наблюдательного и беззлобного. Считалось,что ее отличает тонкое понимание человеческих слабостей, мягкосердечие и сострадание к своим незадачливым персонажам. Излюбленный жанр Тэффи — миниатюра, построенная на описании незначительного комического происшествия.

Сама Тэффи не любила, когда ее называли первой русской юмористкой начала XX века и никогда не была сторонницей чистого юмора, всегда соединяла его с грустью и остроумными наблюдениями над окружающей жизнью. Вот как она сама объясняла своё творчество:

«Я родилась в Петербурге весной, а, как известно, наша петербургская весна весьма переменчива: то сияет солнце, то идёт дождь. Поэтому и у меня, как на фронтоне древнегреческого театра, два лица: смеющееся и плачущее.»

После революции 1917 года Тэффи писала «Бывают пьяные дни в истории народов. Их надо пережить. Жить в них невозможно.»

В предисловии ко второму тому собрания сочинений Тэффи, увидевшему свет в 1997 году написано:

«В доме у писательницы всегда жили кошки. У каждой из них был свой характер, описываемый Тэффи с необычайной любовью и проникновением в душу животного. «У нас завелся кот, — рассказывает Тэффи дочери как о самом важном событии в своей жизни, красавец серо-белый angora. Пристал на улице. Очень благовоспитанный, ест мало, но только очень хорошие вещи… Я довольна, что он завелся, а то я целый день одна, а так есть с кем словом перекинуться». 

А вот несколько забавных отрывков из рассказа «Кошки»:

Я позвонила. 
     За дверью голос Оли — я его отлично узнала — отчетливо проговорил: 
      — Анна! Открой скорее. Я не могу встать. Николай держит меня за плечо и дует мне в нос. 
     «Николай? — подумала я. — Почему вдруг Николай? Ее мужа зовут Дмитрий, Митя. Положим, я не была здесь уже три года. За это время многое могло измениться. Был Митя, а теперь, значит, какой-то Николай…» 
     Горничная открыла дверь. И вдруг восторженный вопль: 
      — Милюсеньки мои маленькие! Дусики мои пусики! 
     «Однако, как она меня любит!» — улыбнулась я. Оля, пушистая, душистая, золотистая, такая же, как была три года тому назад, подбежала ко мне, рассеянно чмокнула меня в щеку и, повернувшись лицом в столовую, умиленно заговорила: 
      — Ну, посмотри! Ну, разве не прелесть! 
     В столовой на обеденном столе сидел толстый бурый кот и зевал. 
      — Это Николай, — представила мне Оля кота. — Но мы его чаще называем Яковом. Ты можешь его погладить, только не сверху головы, а по животу и не делай, пожалуйста, резких движений — эти коты резких движений не любят. 
     У меня не было ни малейшего желания гладить толстого кота по животу, и я только сочувственно покачала головой. 
      — Франц! Франц! — позвала хозяйка. 
     Это она зовет лакея, чтобы он помог мне снять шубку. 
      — Не беспокойся, Олечка, я сама. 
     Она посмотрела на меня с недоумением. 
      — Как — сама? Он на твой голос не пойдет. Фра-анц. А вот и мы! 
     Из-за портьеры плавно вышел второй толстый бурый кот, потянулся и подрал когтями ковер. 
      — Франчик! — заворковала Оля. — Иди ко мне, моя птичка! Иди, моя звездочка! Иди, мой красавец неземной! 
      — Кссс… кссс! — позвала я. Исключительно из светской любезности, потому что мне было совершенно безразлично, подойдет к нам бурый кот или нет. 
      — Ах, что ты делаешь! — в ужасе воскликнула Оля. — Разве можно этих котов так звать! Это же не простые коты. Это сиамские. Это дикие звери. Они в Сиаме служат как стражи. У королевского трона всегда стояли такие коты и стерегли короля. Они свирепые, сильные и абсолютно неподкупные. Они едят исключительно одно сырое мясо. Оттого они такие и сильные. Они еще едят варенье, копченую рыбу, жареную телятину, сухари, сыр, печенье, вообще много едят, оттого они такие и сильные. И они безумно храбрые. Такой кот один бросается на бешеного буйвола. 
      — Ну, это, вероятно, не так часто встречается, — холодно сказала я. 
      — Что не встречается? 
      — Да бешеные буйволы. Я по крайней мере за всю свою жизнь… 
      — Ну, так ведь мы же не в Сиаме, — тоже холодно сказала Оля. — Ах, да, я забыла — где же твои чемоданы? И почему ты не снимаешь манто? Вообще, все как-то странно… Я так рада, так рада, что ты, наконец, согласилась у нас погостить. Сестра Мэри придет к завтраку. Она тоже безумно рада тебя видеть и требует, чтобы ты непременно хоть один денек погостила у нее тоже. Но — это, конечно, между нами, — она завела себе двух собак и совершенно от них одурела. Ну, понимаешь ли, — совершенно и окончательно. Впрочем, ты сама увидишь. Но какая ты милочка, что приехала! Какая ты дуся! 
     Она сморщила носик и потерлась щекой о мою щеку. Совсем кошка. 
      — Пойдем, я покажу тебе твою комнату. Вот, здесь ты будешь спать, вот здесь отдыхать, здесь письменный стол, радио, граммофон, тут лежат коньки, если случайно понадобятся. Окна выходят в сад. Тишина. Только я должна тебя предупредить, чтобы ты не закрывала дверь, потому что Франц любит иногда ночью приходить на эту кровать. Так что ты не пугайся, если ночью он прыгнет на тебя. А вот и Мэри! 
     Мэри, высокая, гладко причесанная, в строгом тайере, честно посмотрела мне прямо в глаза и, как писалось в старинных романах, «крепко по-мужски пожала мне руку». 
      — Искренно рада! — сказала она глубоким контральто. — Три года не видались. Постарела ты, голубушка, изрядно. 
      — Мэри, — с негодованием остановила ее Оля. — Ну, что ты говоришь! Наоборот, — она такая дуся, она даже посвежела за эти годы. 
     Мэри сердито сдвинула брови. 
      — Прежде всего, — почему я «Мэри»? Почему, когда мы одни, ты зовешь меня «Марья», а как здесь посторонние, я немедленно превращаюсь в Мэри? И потом — почему не сказать правду близкому человеку? Зачем уверять, что она посвежела? Ведь за глаза ты про нее этого не скажешь? Она чудная, прелестная, я ее обожаю, но лгать ей в глаза не намерена, потому что слишком ее уважаю. Смотри, — вдруг переменила она тон обличительный на испуганный. — Смотри, твой проклятый кот прыгнул на буфет, он разобьет чашечки! 
      — Никогда! — с гордостью сказала Оля. — Эти коты необычайно ловкие. Они часто ходят по столу среди хрусталя и никогда ничего не заденут. Это ведь совершенно особая порода. 
      — А голубой сервиз? — сказала Мэри. — А китайская ваза? А лампа, чудная фарфоровая лампа? А хрустальный бокал для цветов? 
      — Ну, так что ж? — холодно отвечала Оля. — Они переколотили все хрупкое, теперь уже не страшно. 
      — Ага! — торжествовала Мэри. — Сама признаешь, что… 
      — Ну, однако, идем завтракать, — прервала ее Оля. 
     Толстые коты ходили между приборами, обнюхивали хлеб, тарелки. 
      — Милочки мои! — умилялась хозяйка. — Ну, разве не прелесть? Тютики мои чудесные! 
     А Мэри говорила мне вполголоса: 
      — Со мною она никогда так не нежничает, а ведь я ей родная сестра! А что бы она сказала, если бы я вот так влезла бы на стол, когда вы завтракаете, тыкалась бы носом в тарелки и возила бы хвостом по горчице? 
      — Ну, как ты можешь себя сравнивать?.. 
      — Конечно, могу. И это сравнение, конечно, не в пользу твоего паршивого кота. Я человек, царь природы. 
      — Ну, перестань, пожалуйста! 
     Мэри сделала нетерпеливое движение, и вилка со звоном упала на пол. Коты вздрогнули, в одно мгновение спрыгнули на пол и, подталкивая друг друга, бросились вон из комнаты. 
      — Ах, какая ты неосторожная! Разве можно их так пугать. 
      — А ведь ты всегда уверяешь, что они чрезвычайно храбрые и бросаются на буйволов. 
     Оля покраснела. 
      — Знаешь, милочка, — обратилась она ко мне и этим подчеркивая, что совершенно не интересуется замечанием Мэри. — Знаешь, эти коты удивительные охотники. Их в Сиаме дрессируют на слонов, на тигров. Недавно к нам в окно залетела птичка. И вот в одно мгновение Франц подпрыгнул и поймал ее в воздухе. И потом, как дикарь, плясал со своей добычей. Он держал ее высоко в передних лапах и плясал, плясал. Потом живо подбросил ее, подхватил и мгновенно сожрал всю целиком, с клювом, с перьями. 
      — Низость, — отрубила Мэри. — Гнусные инстинкты. Собаки никогда… 

***

Оли часто не было дома. Я оставалась одна в большой тихой квартире. Одна с двумя котами. 
     Один из них — тот, который плясал танец победителей с мертвой птичкой в лапах, — не обращал на меня ни малейшего внимания и даже подчеркивал, что я для него не существую. Он нарочно ложился на пороге, когда видел, что я иду из комнаты, шагал через меня, если ему так было удобнее пробраться в угол дивана. Когда я писала, он садился прямо на бумагу, причем, для пущего презрения, спиной ко мне. Сдвинуть его, тяжелого и толстого, было трудно, и я писала письма вокруг его хвоста. 
     Иногда неслышным диким прыжком он отделялся от пола и взлетал под самый потолок на кафельную печку и там, подняв хвост дугой, вертелся, как тигр на скале. 
     Но главное его занятие, наиболее выражающее презрение ко мне, заключалось именно в том, чтобы не давать мне проходу. Здесь он даже шел на известный риск, потому что сплошь и рядом впотьмах я наступала ему на лапу, и он с визгом бежал на меня жаловаться хозяйке. Но системы своей он не бросал. Может быть, надеялся, что в конце концов удастся свалить меня на пол? 
     Второй кот, Николай, он же Яков — вел себя иначе. Этот садился передо мной на стол и глазел на меня, как говорится, во все глаза. Глаза у него были огромные, бледно-голубые, с большими черными зрачками. Смотрели они неподвижно, не мигая, были почти белые и оттого казалось, что смотрит кот в ужасе. 
     Так смотрел он на меня полчаса, час. И ничего ему не делалось. Спешить, очевидно, было некуда. Сидит и смотрит. 
     Как-то утром просыпаюсь оттого, что кто-то дотронулся до моих колен. Кот! Кот Николай. 
     Он медленно, мягко переставляя лапы, насторожившись, словно прислушиваясь, шел к моему лицу. Я прищурила глаза. Он вытянул морду, подул мне носом на брови, на ресницы, на рот. Щекотно, смешно. Я открыла глаза. Он отодвинулся, прилег и зажмурился. Спит. Я тоже зажмурилась, будто сплю, и исподтишка через ресницы наблюдаю. Кот спит. Однако вижу, один глазок чуть-чуть поблескивает щелкой. Подлец подсматривает! Какое нечестное животное! Собака никогда бы… Положим, я сама тоже зажмурилась и подсматриваю. Но ведь я человек, царь природы, я произвожу наблюдения над животным. Одним словом, мало ли что. 
     Кот поднялся, подул мне прямо в нос, вытянул лапу и, втянув поглубже когти, вдруг потрепал меня по подбородку. Потрепал снисходительно, свысока и очень оскорбительно, как какой-нибудь старый жуир понравившуюся ему горничную. Я открыла глаза. 
      — Сейчас же уходите отсюда вон, — громко приказала я. — Нахал! 
     Я произнесла эти слова совершенно спокойно, без всякой угрозы. Но эффект получился потрясающий. Кот выпучил глаза, вскинул лапы, мелькнул в воздухе вздернутый хвост, и все исчезло. Кот удрал. 
     Искали кота три дня, дали знать в полицию — кот исчез. Хозяйка была в отчаянии. Я помалкивала. 
     На четвертый день, выходя из дому, увидела я своего оскорбителя. Он сидел на заборе, отделяющем наш садик от соседнего. Сидел спиной ко мне. 
      — Ага, — сказала я насмешливо. — Так вот вы где! 
     Кот нервно обернулся, испуганно выкатил глаза, и тут произошло нечто позорное, нечто неслыханно-позорное, не только для сиамца, красы королевской гвардии, но и вообще для каждого существа котячьей породы. Кот свалился! Потерял равновесие и свалился по ту сторону забора. Треск сучьев, скрип досок. Все стихло. 
     Кот свалился! 
     Так кончился наш роман. 
     Вечером я уехала. 

В конце 1918 Тэффи бежала: Киев, Крым, Константинополь, Берлин, Париж.

В Париже Надежда осталась навсегда. Часто бывала в литературном салоне  Д. Мережковского и З. Гиппиус. Благодаря своему остроумию, умению легко и непринужденно вести себя в обществе, она была желанным гостем на всех светских мероприятиях.  Каждую неделю ее рассказы появлялись в русской периодике. Всего Тэффи издала около тридцати книг, половину — в эмиграции.

Еще до эмиграции в 1916 году вышел сборник Тэффи «Неживой зверь», где очень трогательно описывается ее любовь к детям и животным. 

После эмиграции сатира и юмор постепенно перестают доминировать в её творчестве, наблюдения над жизнью приобретают философский , ностальгический и даже трагический характер.

«Я не здешняя, я издалека…»
Я не здешняя, я издалека,
Я от северных синих озер…
Я умею глубоко-глубоко
Затаить свой потупленный взор.
Только в миг незакатно единый
Мне почудился шорох крыла —
Мне послышался клик лебединый,
И я руки свои подняла…
Я умею глубоко-глубоко
Затаить свой потупленный взор,
Чтоб не знали, как плачет далеко
Лебедь северных синих озер…

Так вернемся снова к кошкам, которые всегда жили рядом с Тэффи и частенько становились героями ее произведений, а современники часто ассоциировали саму Надежду Лохвицкую с грациозной кошечкой.

«Так и видишь ее – Тэффи! – вспоминал критик Н.Брешко-Брешковский. – Запахнувшись в теплый отороченный мехом уютный халатик, уютно поджав ноги, сидит она с гитарой на коленях в глубоком кресле у камина, бросающего теплые, трепетные отсветы… Умные серые кошачьи глаза смотрят, не мигая, в пышущее пламя камина и звенит гитара:

«Грызутся злые кошки 
У злых людей в сердцах. 
Мои танцуют ножки 
На красных каблучках…»

Кстати, некоторые из песенок Тэффи, к которым она сама сочиняла музыку и исполняла под гитару, включил позже в свой сольный репертуар Александр Вертинский.

Кошки были в некотором роде музами в творчестве Тэффи. Когда же писательница бывала лишена кошачьего общества, то очень без него горевала:

«Мне было бы не так грустно и скучно в этом противном Биаррице, если бы у меня была кошка, – мечтательно говорит Тэффи, снова сидя со мной на террасе кафе. – С кошкой мне было бы легче. Только чем бы я стала ее кормить? Ведь я и сама живу впроголодь. А кошка ужасная привередница – той дряни, которой я питаюсь, я ей давать не посмела бы. Да она бы только фыркнула презрительно – станет она рютабагу есть! Замяукала бы, требуя печенки или рыбы. Но где их взять? Нет, лучше уж одной мучиться. Что бы я стала делать, если бы моя кошка от голода кричала?» (Ирина Одоевцева «На берегах Сены»).

Надежда Тэффи была настолько привязана к своим домашним питомцам, что, когда по случаю 300-летия дома Романовых ее пригласили в императорский дворец, писательница приехала туда в сопровождении пяти кошек. 😀 

В эмиграции у Тэффи, несмотря на крошечную пенсию и небольшую квартирку в доме №59 на рю Буассьер, жил большой и важный кот.

Со временем произведения Надежды Александровны становились грустнее, особенно это стало заметно в ее эмигрантском творчестве. Одиночество, тоска по Родине заставили ее обратиться к теме любви. В эмигрантском рассказе «Вдвоем», вспоминая неспокойную ночь в Петербурге, Тэффи пишет именно о кошке, которая скрашивает одинокую жизнь хозяйки:

«Колыхнулась портьера, звякнула на столе фарфоровая статуэтка об ножку лампы.

Кошка! Ты?

Теплая, выгибается под рукою, сует голову в широкий мягкий рукав моего платья.

Холодно? Зверь, милый, близкий. И тебе холодно! И тебя разбудила звериная предрассветная тревога, и все ты понимаешь, и страх у тебя перед тем черным, что лежит на тротуаре, одинаковый звериный, и тоска та же. Зверь близкий.

Вдвоем-то нам лучше?»

Кошек Тэффи считала «удивительно умными» и талантливыми существами:

«Я как-то сочинила о них целую поэму. И, представьте себе, они сразу же стали исполнять ее хором, на разные голоса. И что уже совершенно невероятно, прибавлять к ней разные самими ими сочиненные строфы, особенно когда у меня жар. Я просто диву даюсь. Куда мне! Гораздо лучше меня. Да, пожалуй, и всех наших поэтов…» (Ирина Одоевцева «На берегах Сены»).

Стихотворение «Коту» посвящается как раз таким кошачьим «мудрецам»:

Кто всех философов умней,
Красивей всех Венер, 
Кто удивляет всех людей
Изяществом манер?

И кто чудесней всех чудес,
Небесней всех небес?
Кто шубу носит круглый год
И упоительно поет?
Кто это? Это – кот.

В рассказе «Кошка господина Фуртенау» есть символичный диалог, выражающий отношения самой писательницы с кошками:

«…Как-то раз он пожаловался ей, что надоело ему слушать беседы старика-соседа с кошкой. А Маришка жалобно улыбнулась и сказала:
– А мне так жаль его! Ведь никого у него, кроме этой кошки, в целом свете нет. Придет домой старенький, усталенький, покличет свою кошечку, а она ответит «мау», подойдет к нему, живая, тепленькая. Он погладит ее, и она приластится. Вот так любят они друг друга, и любовь их хранит.
– От чего хранит? 
– Не знаю. От страха… Не знаю.»

Кошки постоянно «навещали» писательницу во время ее болезни – «развлекая и утешая.»

Тэффи признавалась, что у нее наберется целый том стихов о кошках, главными героями которых стали вымышленные персонажи «Тигрокот» и «Белолапка.»

Белолапка-серокошка
Раз уселась на окошко, 
А по улице идет
Очень важный тигрокот.
Скок! И сразу хвать в охапку,
Серокошку-белолапку, 
Под себя ее подмял,
Тигрокот, ну и нахал!

А вот цитата из рассказа «День», написанного Тэффи в эмиграции:

«За дверью, по темной стене отчетливо плыли ящики, а внизу, что-то неясно шевелилось.

Кошка.

Кошка смотрела человечьими глазами, испуганно и кротко.

Он хотел нагнуться, погладить, но стало больно.

А у меня все колено болит, — сказал он и тут же вспомнил, что здесь Франция и испугался, что забыл об этом, и повторил тихонько:

J’ai mal au genou.

Кошка шмыгнула в тьму, пропала» 

Животные (в отличие от людей), по мнению писательницы, способны на истинные чувства; именно они могут скрасить человеческое одиночество, готовы выслушать и понять. 

“Нежность — самый кроткий, робкий, божественный лик любви. Сестра нежности — жалость, и они всегда вместе… Любовь-нежность (жалость) — всё отдает и нет ей предела. И никогда она на себя не оглянется, потому что “не ищет своего” – так писала Надежда Тэффи.


Примечание. В этой статье использованы фотоматериалы из открытых источников в интернете, все права принадлежат их авторам, если вы считаете, что публикация какой-либо фотографии нарушает ваши права, пожалуйста, свяжитесь со мной при помощи формы в разделе контакты, фотография будет немедленно удалена.

 

Добавить комментарий